a_g0r

с детства, когда я закрываю глаза, иногда я вижу в темноте цветок со многими лепестками. особенно он появляется, если надавить на глазные яблоки. бывало, я давила на них до боли, чтобы увидеть его. в его форме не участвует воображение.  он как-то связан со свойствами глаза, и это всегда один и тот же цветок со многими лепестками. свойство ли это глаз всех людей, или же только моего глаза, мне неизвестно.

***

день райский прозрачен взгляду,
в зеленоватой воде Днестра поросшие буком и грабом
холмы твои, Молдавия, Украйна;
раннее утро колодезных слёз бесцветных
из глаз старушки, идущей за нищенским ветром
дорогой колдобистой мимо коров деревенских,
привязанных коз, -
                     только пропел петух.
из тюрьмы не вернулся пастух, что убил ножом деву,
изнасиловав тело её, русые пряди на руку намотав,
долго скрывался в лесах, воровал по ночам хлеб и водку.
в это раннее утро прощённых, утро спасённых,
утро раненых, изнасилованных, безумных
русая дева гуляет по склонам трипольским в крапиве,
и древность на черепках красной глины
                                       играет костями прозрачными и чертит имя
мёртвой царевны в неведомых ожерельях
и юноши с луком былинным, царевича Елисея.
воздух медленен, время воздушно, вот аист на красной длинной
ноге, как церковный подсвечник и свечка из парафина,
                                                                    с язычком пламени клюва.
вот аисты улетают медленно над Днестром,
и день подобен качели, оброненной и падающей
                                                                        в развёрстом мгновенье.

Уже несколько лет молодой альбатрос танцует перед своей возлюбленной брачный танец: чистит перья, поглядывает по сторонам, щёлкает клювом и взъерошивается.

- И вам осталось недолго, как и нам, - сказал молодому альбатросу желтоглазый пингвин, живущий в нескольких милях от септариевых валунов Моераки, - мы вымираем, и вы вымрете. Сто пятьдесят лет назад вы все чуть не пошли на перья для дамских шляпок, о чём потом сложили сказку про одну принцессу и её белый головной убор, ради которого убивали чудесных птиц. В море истощилась рыба, а недавно твоя кормящая сестра отрыгнула кусочек пластмассы своему птенцу вместе с пищей. Или тебя убьют забавы ради, или проглотишь наживку из рыбной требухи, насаженную на крючок.

Скроенные для полёта, с птичьими перепонками на лапках, с ноздрями по бокам клюва и жёсткими узкими крыльями, десятки миллионов лет назад вы пришли в этот мир из небесной земли альбатросов. Какие песни напевает вам море, кормящая мать ваша?

Молодой альбатрос приносит своей возлюбленной моллюсков и кальмаров, мелкую рыбёшку и своё горячее, должно быть, сердце.

Завтра Вечность обвенчает их. Завтра молодой альбатрос совьёт своё гнездо в том же месте, где вылупился сам. Завтра вся Голова Тайароа: меховые тюлени, живущие на камнях, и морские львы, обитающие в песке, пятнистые бакланы и кулики-сороки будут гулять на их свадьбе.

снова пролистываю “Чевенгур”. пытаюсь сформулировать, что меня так бесконечно потрясает в нём и не могу – слишком много всего. не утопия, не антиутопия, не ирония, небывалая концентрация правды – не о коммунизме, не о России 1917 г., а о самом главном, правильная книга. небывалая любовь к людям. какое убожество по сравнению с ней преобладающая в двадцатом веке бессердечная модернистская проза! “Чевенгур” – о попытке людей любить друг друга. никакая вещь не должна стоять между человеком и человеком: существуют живые люди, способные любить, и бесконечное море неживого, разделяющего их. попытка переплыть это море. имена этой любви – коммунизм, революция, Чевенгур. как они делали глиняные памятники друг другу. “Товарищи бедные. Вы сделали всякое удобство и вещь на свете, а теперь разрушили и желаете лучшего – друг друга”. человеческие сердца во всей их правде, невежестве и нищете. и мир – с необходимостью и одновременно нелепой случайностью всего происходящего, сказка, рассказанная идиотом. страшная правда, что редкое, единственное, самое драгоценное на свете предоставлено воле случая. оно слишком уязвимо, не укоренено в бытии, не от мира сего. нелепая – и в этой нелепости закономерная – гибель Чевенгура.

***

дитя смотрит в окно
                     на налёт бронированной саранчи
из кладезя бездны, как дым из большой печи, -
     солнца затмение, воздуха горе.
перед престолом стеклянное море.
распускаются голубые медузы в амфитеатрах на дне океана,
поющие водоросли, люминесцентные джунгли.
     Белый, с ногами, подобными халколивану,
раскалёнными, словно угли,
голосом трубным
           что Он сказал Иоанну?
дождевые леса, рыдающие лианы.
на престоле Сидящий подобен яспису и сардису,
радуга над престолом подобна смарагду.
     гиацинтовая броня садистов –
две тьмы тем и четыре Ангела при Евфрате.
на берегах великой реки тростник и папирус.
звездопад, звездопад,
             хвост дракона, залпы военных
превращаются в волосы нимфы, рождённой из пены,
Анадиомены, наряженной в солнце Елены,
в каждом венчике цветка –
                         дюймовочка в танце с эльфом,
в каждом шарике кислорода –
                           сильфида танцует с сильфом,
в каждом шарике крови – 
                             код ДНК, Солнце Вселенной,
атомная война, восстание ангелов, смертельный вирус.
    дитя смотрит в окно на пепелище мира,
в травах кислотных ржавеют разбитые танки,
гробницы в грибнице, мраморные руины,
марсианские мхи, акселераты-поганки.
бьёт копытом огненный конь с образиной львиной.
      сирена воздушной тревоги.
о чём - гласом, как шум вод многих,
к рабу Своему Иоанну Тот, в Чьей деснице семь звёзд,
                           из Чьих уст выходил обоюдоострый меч –
                                    начинал речь
                                            Тот, Чьи халколивану подобны ноги?
дитя смотрит на полуразрушенную колонну,
    две маслины в засухе и кровавой воде,
                                                  язвы конного войска,
и ни убийств своих, ни чародейств вы уже не исправите.
Опоясан Он поясом золотым, с волосами, как белая волна.
На руинной колонне: “не бойся” –
       Господне граффити.

           Намело-то, намело сколько снегу! Вышел из дому заяц, а тут – буруны и барханы, скрипят и поют, скрипят и завывают.
           А заяц пошёл на почту: отправить бельчонку открытку к Рождеству.
           Темно уже было, горели в немногих домах жёлтые фитильки, да шла со станции ветхая старушка и несла какой-то скорбный скарб.
           Заяц думал: обернусь быстро.
           Заяц прыгает знаете, как высоко? Как во-о-он то дерево.
           Скок-поскок, подскочил – приземлился, подскочил - … и заблудился. Там, прямо на подскоке. А там всё серое и ничего не видно.
           - Куда попал? – думает заяц.
           Ни земли, ни неба не видно, только вьюга серая, прямо по ней и идёшь. Ничего под ногами: ни камня, ни ледяной коры.
           Ау-у-у! Никто не отвечает. Нет никого.
           Идёт-бредёт заяц, привык потихонечку, стал что-то различать в серых клубах. Понял: бредёт по серой пашне, а впереди домик и дымок из печи.
           Ну, постучал. Дверь открылась, а там три старика сидят. С виду - как мужики, а лиц у них нет - один ветер.
           - Это не Мойсей, - один говорит, - это заяц. Ты кто?
           - Я так…
           - Съем тебя, выпью всю кровь, а косточки соберу и сделаю дудку для князя, - сказал самый старый.
           - Да что пугаешь малого, Седориха, ишь нашёлся, - сказал третий, - ты, заяц, куда идёшь-то?
           - Да я на почту… Вот бельчонку открытку отправить… Заблудился… А вы, дяденьки, кто?
           - А мы ветры. Ты заходи, погрейся. Не съест тебя Седориха, хоть и свиреп люто, Рождество скоро.
            Тут Мойсей пришёл, тоже ветер.
           - Съем тебя, выпью всю кровь… - зайцу начал. А те ему: - Ладно, ладно, надоел уже. Будьте знакомы.
           - Дяденьки-ветры, - говорит заяц, - а я где, на небе?
           - Какое тебе небо! Ни на земле, ни на небе. Здесь места особые.
           А Седориха говорит:
           - А давайте ему места покажем!
           Понесли его ветры на себе на четыре стороны. Только заяц ничего не видит. Серо всё, и нет ничего. Со временем так, едва различать начал. Хижины какие-то, плетень, равнина без конца и края, поля.
           - А животных видишь? – кричит Седориха.
           Заяц смотрит: и впрямь животные. Вот облачный волк на него ощерился, только зубы лязгают. Вот цапли облачные, тюлени. 
           - А города наши видишь? – кричит Мойсей.
           Заяц смотрит: и впрямь города. Линии домов, набережные большой реки.
           - А вон туда посмотри! – кричат ветры.
           - А там что?
           - Замок!
           Заяц пригляделся: и впрямь замок. Взвихряющаяся воронка размером с гору, и сотни башен и шпилей набегают, как рябь на воде.
           - Ого! – сказал заяц.
           Летят теперь обратно.
           - Ну, заяц, - спрашивает Седориха, - а видел долину человеко-цветов? Гору человеко-зверей?
           - Не-а, - отвечает заяц, - серое всё. 
           - А видел храм Артемиды? Висячие сады Семирамиды? – спрашивает Мойсей.
           - Не-а, - отвечает заяц, - серое всё.
           - Серое! – зарокотали ветры, - сам ты серый! Съем тебя, выпью всю кровь…, - но тут ветры зарокотали так сильно, что заяц испугался и свалился.
           Летит вниз, кувыркается, ниже, ниже, и – повис. Смотрит: а он в лесу, висит, зацепившись за сук большого-пребольшого дерева, а прямо перед ним – вход в дупло, да не просто дупло, а настоящее дуплище.
           Вокруг такого дерева только хороводы водить: несколько человек встанут – и то едва обхватят. Ну, и дупло соответствующее.
           Заяц не будь дурак – туда и полез.
           Влез – и плюхнулся прямо на кого-то тёплого
           - Ой-ой! – завизжал кто-то, - ты меня пришиб! Караул!
           - Тихо ты, - отвечает ему заяц, - А то съем тебя, выпью всю кровь…, - и вдруг догадался: - Бельчонок, ты что ли?
           - Заяц! Быть не может!
           - Бельчонок, - сказал заяц, - ты прости меня. Я хотел тебе к Рождеству открытку отправить, но вот потерял её, пока на ветрах летел.
           - Зато ты сам пришёл! – сказал бельчонок, - сейчас как раз Рождество! Тут у меня тепло и просторно, чувствуй себя, как дома. Сейчас поставлю самовар и попьём с тобой чайку с орехами и клюквой. С Рождеством тебя, заяц!
           - С Рождеством, бельчонок!
 

***

не звучат голоса колодезных журавлей,
иней спросонья гложет, как рожь спорынья,
горлышки журавлиные. на озере полынья
по-русалочьи спросит: полынь или сельдерей?

может, сорока, ты на хвосте принесла вестей,
кто по сердцу звезде магазина короткого дня,
                - хочет она армянина, солдата, меня?
спит сожитель её, завалившись в сугроб у путей,

под пологом холода в белой горячке вбирая
гул электричек, насмешки чертей, лай собак,
словно оставлено всё, -
                                 но какой-то пустяк,
мимолётная вещь, притулившись нечаянно с краю, -

бедный дорожный кустарник весь свет соберёт,
что изливается в мир и дарит, умирая,
покуда солдат убивает и пьяница пьёт,
в хмелю и убийстве им толику радости Рая.